НЕ БОГИ ГОРШКИ ОБЖИГАЮТ (лит. страничка)
- Автор темы Муся
- Дата начала
Ну вот, второй заброс...
СПАСИТЕ НАШИ ДУШИ
Она позвонила мне в прошлое воскресенье.
- Здравствуйте… я бы хотела… мне бы… Сонечка, это ты? Ой, я сразу узнала… Это Марина. Ну, Марина Селезнева, помнишь? Мы жили под вами в Симферополе. Да. Как вы? Мы? Мы в Германии, восемь лет уже. Все ничего… Люська замуж вышла за немца. А твоя Мила как? Замужем? И как живут?.. Соня, можно я тебе писать буду? Ты мне свой и-мейл продиктуй. Я тебе все фотографии пришлю…
После ее звонка я немного впала в панику. Свалилось счастье. Семнадцать лет прошло. Мы и не дружили никогда. Так, здоровались, привет - как дела, соседи ведь... О чем же я ей писать буду? Про Милку? Не люблю я про Милку чужим рассказывать. А Марина мне кто? Да и семнадцать лет прошло. Да мы и не были никогда…
…Они переехали в наш дом, когда Марине уже было рожать. Но при ее худобе под осенним пальто было совсем незаметно. Как-то ее муж закричал со двора: «Марина-а-а! Погляди только что я купил!». Я выглянула на этот ликующий призыв и увидела у него в руках детскую ванночку. Добыл где-то такое, по тем временам, сокровище… Только тогда я поняла, что Марина родила.
Люська была у них первым и поздним ребенком. Маринке было сорок, мужу – хорошо за сорок. Еще у них были две бабушки. Обеим по многу лет, но энергичные. И вот эти четверо все время держали Люську за руку. У нас там высоченный парапет был. Так моя Милка с него просто гасала! Можно было умереть со страху. Но я радовалась. Я сама трусиха, и то, что Милка ничего не боится, мне очень нравилось. А они Люську все время за руку. Она ни побежать не могла, ни с детьми поиграть. Сумасшедшие. Об этом уже весь двор говорил.
…Не было у нас никаких особенных отношений. Мы не делились личным, друг другу о себе не рассказывали. Помню, сидели на лавочке, и Марина печалилась, что в магазинах ничего не стало. Я сказала, что те, у кого есть деньги, особо не бедствуют: все можно на базаре купить. На базаре-то все было… А Марина с такой тоской в голосе: «Но ведь крупы на базаре не купишь!» Великая важность крупы! У меня их не едят. А они, видно, варили своей Люське какие-то каши…
Нет, ничего такого между нами не было. Но может она видела все иначе? Может, у них никого близких не было? У нас-то двери не закрывались. Если мы с мужем, войдя вечером во двор, не видели света в окне нашей комнаты, всегда удивлялись: «Неужели у нас никого нет?» Такая была жизнь. А у нее, может, было не так…
Перед самым нашим отъездом они Милку на весь день к себе стали забирать. Чтобы помочь. Чтобы она у нас под ногами не путалась, не мешала собираться. Ты же знаешь эти последние дни… Вот они прямо утром приходили и говорили: «Мы Милу у вас забираем». И целый день она была у них.
А в день отъезда, когда мы уже по лестнице спускались, я оглянулась и увидела, что Маринкина мама стоит в дверях квартиры и крестит нас вслед. Нас! Крестить! Но она ведь искренне… она переживала за нас сильно. Вроде как в другой мир уезжаем, на другой конец земли…
Потом мы посылки слали. Мы всем тогда слали посылки… Черт знает что становится с людьми в эмиграции. Черствеем мы. Сейчас у меня лишних денег нет. Ну… то есть, я их считаю. А тогда мы только приехали, я вообще теперь не понимаю, как мы сводили концы. Но нам казалось, что мы такие богатые, а тем, кто остался, так плохо. И мы слали по очереди всем соседям. И Маринке – продукты, шмотки для Люськи. И отдельную посылку с конфетами – для соседских детей, чтобы во дворе раздать… Где мы только деньги брали на эти посылки – ума не приложу…
А потом Маринка такое отчаянное письмо прислала: «Спасите наши души!». До сих пор мороз по коже, когда вспоминаю. А что мы могли? Мы сами только приехали. Как мы могли их вытащить?
Ее муж был каким-то сумасшедшим изобретателем. Но пробиться не мог. И она стала просить, чтобы мы нашли концы, чтобы им в Америке кто-нибудь заинтересовался. А какие концы мы могли найти? Мы только приехали. Ни языка, ни связей… Ничего мы не сделали, конечно. А потом они уехали в Германию и общение, и без того не очень активное, постепенно угасло…
А теперь вот она нас отыскала и хочет переписываться. Ну о чем я ей буду писать? И зачем мне ее фотографии? Впрочем, она, наверное, и не напишет. Я думаю, она неправильно адрес записала, когда я диктовала. Эх, надо было мне самой у нее и-мейл взять…
СПАСИТЕ НАШИ ДУШИ
Она позвонила мне в прошлое воскресенье.
- Здравствуйте… я бы хотела… мне бы… Сонечка, это ты? Ой, я сразу узнала… Это Марина. Ну, Марина Селезнева, помнишь? Мы жили под вами в Симферополе. Да. Как вы? Мы? Мы в Германии, восемь лет уже. Все ничего… Люська замуж вышла за немца. А твоя Мила как? Замужем? И как живут?.. Соня, можно я тебе писать буду? Ты мне свой и-мейл продиктуй. Я тебе все фотографии пришлю…
После ее звонка я немного впала в панику. Свалилось счастье. Семнадцать лет прошло. Мы и не дружили никогда. Так, здоровались, привет - как дела, соседи ведь... О чем же я ей писать буду? Про Милку? Не люблю я про Милку чужим рассказывать. А Марина мне кто? Да и семнадцать лет прошло. Да мы и не были никогда…
…Они переехали в наш дом, когда Марине уже было рожать. Но при ее худобе под осенним пальто было совсем незаметно. Как-то ее муж закричал со двора: «Марина-а-а! Погляди только что я купил!». Я выглянула на этот ликующий призыв и увидела у него в руках детскую ванночку. Добыл где-то такое, по тем временам, сокровище… Только тогда я поняла, что Марина родила.
Люська была у них первым и поздним ребенком. Маринке было сорок, мужу – хорошо за сорок. Еще у них были две бабушки. Обеим по многу лет, но энергичные. И вот эти четверо все время держали Люську за руку. У нас там высоченный парапет был. Так моя Милка с него просто гасала! Можно было умереть со страху. Но я радовалась. Я сама трусиха, и то, что Милка ничего не боится, мне очень нравилось. А они Люську все время за руку. Она ни побежать не могла, ни с детьми поиграть. Сумасшедшие. Об этом уже весь двор говорил.
…Не было у нас никаких особенных отношений. Мы не делились личным, друг другу о себе не рассказывали. Помню, сидели на лавочке, и Марина печалилась, что в магазинах ничего не стало. Я сказала, что те, у кого есть деньги, особо не бедствуют: все можно на базаре купить. На базаре-то все было… А Марина с такой тоской в голосе: «Но ведь крупы на базаре не купишь!» Великая важность крупы! У меня их не едят. А они, видно, варили своей Люське какие-то каши…
Нет, ничего такого между нами не было. Но может она видела все иначе? Может, у них никого близких не было? У нас-то двери не закрывались. Если мы с мужем, войдя вечером во двор, не видели света в окне нашей комнаты, всегда удивлялись: «Неужели у нас никого нет?» Такая была жизнь. А у нее, может, было не так…
Перед самым нашим отъездом они Милку на весь день к себе стали забирать. Чтобы помочь. Чтобы она у нас под ногами не путалась, не мешала собираться. Ты же знаешь эти последние дни… Вот они прямо утром приходили и говорили: «Мы Милу у вас забираем». И целый день она была у них.
А в день отъезда, когда мы уже по лестнице спускались, я оглянулась и увидела, что Маринкина мама стоит в дверях квартиры и крестит нас вслед. Нас! Крестить! Но она ведь искренне… она переживала за нас сильно. Вроде как в другой мир уезжаем, на другой конец земли…
Потом мы посылки слали. Мы всем тогда слали посылки… Черт знает что становится с людьми в эмиграции. Черствеем мы. Сейчас у меня лишних денег нет. Ну… то есть, я их считаю. А тогда мы только приехали, я вообще теперь не понимаю, как мы сводили концы. Но нам казалось, что мы такие богатые, а тем, кто остался, так плохо. И мы слали по очереди всем соседям. И Маринке – продукты, шмотки для Люськи. И отдельную посылку с конфетами – для соседских детей, чтобы во дворе раздать… Где мы только деньги брали на эти посылки – ума не приложу…
А потом Маринка такое отчаянное письмо прислала: «Спасите наши души!». До сих пор мороз по коже, когда вспоминаю. А что мы могли? Мы сами только приехали. Как мы могли их вытащить?
Ее муж был каким-то сумасшедшим изобретателем. Но пробиться не мог. И она стала просить, чтобы мы нашли концы, чтобы им в Америке кто-нибудь заинтересовался. А какие концы мы могли найти? Мы только приехали. Ни языка, ни связей… Ничего мы не сделали, конечно. А потом они уехали в Германию и общение, и без того не очень активное, постепенно угасло…
А теперь вот она нас отыскала и хочет переписываться. Ну о чем я ей буду писать? И зачем мне ее фотографии? Впрочем, она, наверное, и не напишет. Я думаю, она неправильно адрес записала, когда я диктовала. Эх, надо было мне самой у нее и-мейл взять…
училка
Well-known member
Мне интересно, что в этой истории правда а что художественный вымысел?
Если действительно семнадцать лет прошло, то трудно себе представить такую добрую фею, раздающую конфеты во дворе. В 1991 у меня своих детей не было, но племянники месяцами не видели конфет. Вернее, не только конфет. А раздающего во дворе конфеты могли или в психушку или в милицию забрать. Короче, не верю.
Natasha K сказал(а):
Natasha K сказал(а):
Если действительно семнадцать лет прошло, то трудно себе представить такую добрую фею, раздающую конфеты во дворе. В 1991 у меня своих детей не было, но племянники месяцами не видели конфет. Вернее, не только конфет. А раздающего во дворе конфеты могли или в психушку или в милицию забрать. Короче, не верю.
Все правда. Сплошной поток сознания. Человек ударился в воспоминания, а я все запомнила и записала, потому что пока слушала - пустила слезу.
Не веришь - твое право. С ножом и выкриками "Ве-е-е-ерь мне!" я на тебя накидываться не буду. Вероятно, я недостаточно хорошо написала, раз такая недоверчивая реакция. Буду расти над собой, совершенствовать пистательские устремления... (ушла рыдать в подушку
)
В любом случае - спасибо за честный отзыв.
Не веришь - твое право. С ножом и выкриками "Ве-е-е-ерь мне!" я на тебя накидываться не буду. Вероятно, я недостаточно хорошо написала, раз такая недоверчивая реакция. Буду расти над собой, совершенствовать пистательские устремления... (ушла рыдать в подушку
)В любом случае - спасибо за честный отзыв.
училка
Well-known member
С писательскими устремлениями у тебя все в порядке. Только как представлю 1991 и тетку с кульком конфет по двору ходящую, так сразу не склеивается. Слышишь? А может они те конфеты сами сожрали? Ну не психи же они по двору с ними бегать? Или психи? С каких это пор писатели должны одну правду писать?Natasha K сказал(а):
Может, ты никогда не жила в таких небольших дворах, где все про всех все знают, и в какой-то мере все как родственники. Это такой маленький мирок, и когда оттуда уезжают люди, которые провели там много лет, это вызывает какие-то особые чувства - и у уезжающих, и у остающихся.
Я жила в таких дворах, я выросла в таком дворе, поэтому я понимаю, о чем речь и не вижу ничего невероятного в описанных событиях.
Я жила в таких дворах, я выросла в таком дворе, поэтому я понимаю, о чем речь и не вижу ничего невероятного в описанных событиях.
Не должны. Имеют право на чистый вымысел. Но если написано хорошо, то и вымысел вызывает у читателя безусловное доверие. В том и состоит писательский дар...училка сказал(а):
Kate
Участник
Natasha K
Обычно мне очень нравятся твои вещи, но тут что-то не то. Я не знаю, как объяснить, но я не чувствую отношения автора к героиням и отношение Сони к Маринке. Я понимаю ситуацию (В отличие от Веры знакома с такими дворами и с соседями, которые становятся роднее родных), но не вижу героев, они не получились живыми. Такое чувство, что нужен какой-то маленький штрих - и всё оживёт.
Обычно мне очень нравятся твои вещи, но тут что-то не то. Я не знаю, как объяснить, но я не чувствую отношения автора к героиням и отношение Сони к Маринке. Я понимаю ситуацию (В отличие от Веры знакома с такими дворами и с соседями, которые становятся роднее родных), но не вижу героев, они не получились живыми. Такое чувство, что нужен какой-то маленький штрих - и всё оживёт.
Kate
Участник
Не знаю про 1991, а в 1979, когда я уехала, то посылала соседям всякие необычности (сухой апельсиновый сок, который разводился водой - это тогда было просто чудо, супы в пакетиках, самоклеющиеся картинки для детей, фломастеры) Конфеты не посылала, они в то время во Львове в магазинах продавались.училка сказал(а):
Раз не чувствуешь, значит, вероятно, не получилось как надо. Я пока не вижу, что не так. Обычно, когда выпишешься - на какое-то время слепнешь. Может, спустя время прозрею. Спасибо.Катя сказал(а):
P.S. Очень может быть, что мне не удалось создать из подслушанного монолога кусочек литературы. Устный рассказ и написанный текст - разные вещи, работают по разным законам. Нельзя писать так, как стал бы рассказывать. Видимо, в этом дело. Как бы то ни было: мне было совершенно необходимо это написать, я написала и мне полегчало. Жаль, что не получилось интерессного рассказика, но - ничего не поделаешь. В следующий раз...
ТАНЬКА
Толи я родилась в удачное время, толи в удачной семье, но я никогда не испытывала настоящего чувства голода. Не то чтобы мне никогда не хотелось, есть, но чтобы есть хотелось, а еды нет…, такого я не помню. Помню, как стояла в очереди за колбасой или сыром, помню, как не было в доме то сыра, то масла, но так, чтобы нечего было, есть – вот такого не помню. Но не зря говорят, что сытый, голодному не верит. Вот и я не верила, что кто-то просто хочет кушать, и ему все равно что, лишь бы была еда.
Жила в нашем большом дворе девочка. Где были ее родители, я не знаю, и были ли вообще они когда-то в ее жизни. Но жила она с бабушкой и старшей сестрой. Бабушка, как мне тогда казалось, была совсем старая. Не знаю, работала она или была на пенсии. Но если и работала, то на какой-то мало оплачиваемой работе. Но это теперь я такая умная, а тогда я думала, что нет такой зарплаты, на которую нельзя прокормиться. Вернее, я ничего такого не думала, а еще вернее, не задумывалась. Так вот эта девочка всегда хотела есть. Она просила чего-нибудь и обычно я ей что-то выносила. И если я бежала что-то вынести, она всегда кричала в след: «Хлеба побольше!» Она уже тогда понимала, что если «хлеба побольше», то легче утолить голод. В квартиру она никогда не заходила, я не понимала, почему. Только теперь понимаю, что, скорее всего, родители других детей не очень хотели, чтобы их дети с ней общались и не разрешали приводить ее в дом. Мои родители никогда не говорили мне с кем нельзя дружить.
И вот однажды я выглянула в окно и увидела ее. Я ее окликнула, и она подошла, и как всегда, спросила, нет ли какой-нибудь еды. И тут, мне на глаза попались «пустые яйца». Я делала такой фокус с яйцами. Прокалывала тонким шилом дырочки с двух сторон и выдувала через них содержимое. И вот я беру эти «яйца» и начинаю швырять с третьего этажа. Танька растеряно кричит: «Не кидай!» и пытается их поймать. А мне смешно и весело! Как я ее обдурила! Танька Домашова осторожно трогает их ногой. В глазах какой-то ужас. «Они вареные?» У нее еще теплится надежда, что какую-то часть можно съесть. А мне все еще весело. Я смеюсь: «Они пустые!». «У тебя хлеб есть?» … Она поднялась, и я дала ей какую-то еду. Мне ужасно стыдно сейчас. Но тогда, я ничего не понимала. Или понимала? Я стала вспоминать этот случай, когда стала старше. И перед глазами всегда стояла одна и та же картина – Танька Домашова, растеряно смотрящая на яйца на земле.
Позже умерла ее бабушка и там появилась неизвестно откуда взявшаяся тетка. С тех пор Танька ходила не только голодная, но и изрядно поколоченная. Вскоре она закончила школу и куда-то пропала. Поговаривали, что она в тюрьме. Когда она опять появилась, то вскоре, родила ребенка, отца которого, никто никогда не видел. Но, казалось, что жизнь у нее начала налаживаться. Они опять жили вдвоем с сестрой, обе где-то работали и растили ребенка. Но однажды из их подъезда раздались жуткие крики. Таньку убили у нее в квартире, на глазах уже подросшего ребенка. Вот такая жуткая была у нее судьба. А ее сестра усыновила мальчика, но так и не устроила свою личную жизнь. Во всяком случае, до моего отъезда в Америку.
Толи я родилась в удачное время, толи в удачной семье, но я никогда не испытывала настоящего чувства голода. Не то чтобы мне никогда не хотелось, есть, но чтобы есть хотелось, а еды нет…, такого я не помню. Помню, как стояла в очереди за колбасой или сыром, помню, как не было в доме то сыра, то масла, но так, чтобы нечего было, есть – вот такого не помню. Но не зря говорят, что сытый, голодному не верит. Вот и я не верила, что кто-то просто хочет кушать, и ему все равно что, лишь бы была еда.
Жила в нашем большом дворе девочка. Где были ее родители, я не знаю, и были ли вообще они когда-то в ее жизни. Но жила она с бабушкой и старшей сестрой. Бабушка, как мне тогда казалось, была совсем старая. Не знаю, работала она или была на пенсии. Но если и работала, то на какой-то мало оплачиваемой работе. Но это теперь я такая умная, а тогда я думала, что нет такой зарплаты, на которую нельзя прокормиться. Вернее, я ничего такого не думала, а еще вернее, не задумывалась. Так вот эта девочка всегда хотела есть. Она просила чего-нибудь и обычно я ей что-то выносила. И если я бежала что-то вынести, она всегда кричала в след: «Хлеба побольше!» Она уже тогда понимала, что если «хлеба побольше», то легче утолить голод. В квартиру она никогда не заходила, я не понимала, почему. Только теперь понимаю, что, скорее всего, родители других детей не очень хотели, чтобы их дети с ней общались и не разрешали приводить ее в дом. Мои родители никогда не говорили мне с кем нельзя дружить.
И вот однажды я выглянула в окно и увидела ее. Я ее окликнула, и она подошла, и как всегда, спросила, нет ли какой-нибудь еды. И тут, мне на глаза попались «пустые яйца». Я делала такой фокус с яйцами. Прокалывала тонким шилом дырочки с двух сторон и выдувала через них содержимое. И вот я беру эти «яйца» и начинаю швырять с третьего этажа. Танька растеряно кричит: «Не кидай!» и пытается их поймать. А мне смешно и весело! Как я ее обдурила! Танька Домашова осторожно трогает их ногой. В глазах какой-то ужас. «Они вареные?» У нее еще теплится надежда, что какую-то часть можно съесть. А мне все еще весело. Я смеюсь: «Они пустые!». «У тебя хлеб есть?» … Она поднялась, и я дала ей какую-то еду. Мне ужасно стыдно сейчас. Но тогда, я ничего не понимала. Или понимала? Я стала вспоминать этот случай, когда стала старше. И перед глазами всегда стояла одна и та же картина – Танька Домашова, растеряно смотрящая на яйца на земле.
Позже умерла ее бабушка и там появилась неизвестно откуда взявшаяся тетка. С тех пор Танька ходила не только голодная, но и изрядно поколоченная. Вскоре она закончила школу и куда-то пропала. Поговаривали, что она в тюрьме. Когда она опять появилась, то вскоре, родила ребенка, отца которого, никто никогда не видел. Но, казалось, что жизнь у нее начала налаживаться. Они опять жили вдвоем с сестрой, обе где-то работали и растили ребенка. Но однажды из их подъезда раздались жуткие крики. Таньку убили у нее в квартире, на глазах уже подросшего ребенка. Вот такая жуткая была у нее судьба. А ее сестра усыновила мальчика, но так и не устроила свою личную жизнь. Во всяком случае, до моего отъезда в Америку.
